Интервью: Мастер Чэнь: «Там, где Азия, мне везде хорошо». Интервью с писателем

Мастер Чэнь: «Там, где Азия, мне везде хорошо». Интервью с писателем

Мастер Чэнь -  историк, востоковед по диплому и политическим убеждениям,  автор, пишущий романы на необычайном стыке жанров: шпионские детективы про любовь, которым присуща абсолютная историческая доброкачественность.

В эксклюзивном интервью интернет-магазину SetBook Мастер Чэнь рассказал, почему его главный герой – «человек посерединке», как сложно и легко было знатоку Азии описывать Византию, а также высказался по поводу современной литературы вообще и писателей-«однодневок» в частности.

- Почему в свое время Вы решили поступать в ИСАА, а не на факультет журналистики?

- Я считаю, нет такой профессии – журналист. Есть человек, который что-то знает и который имеет способность хотя бы минимально это свое знание донести до людей. Там, где ИСАА – там были и остаются реальные знания.  Очень редкие и интересные вещи можно там узнать. Нигде в России такого не получишь. Даже в МГИМО, пожалуй, востоковедение не настолько сильно.

Так что мой выбор был правильный, хотя, нужно заметить, случайный. На самом деле я шел в военный институт, тоже на китайский. Меня туда не приняли, очень четко заметив, что, хотя я сдал вроде неплохо, я совсем не военный человек. Поэтому мне сказали: «Вы в ИСАА сходите, а потом  через год поговорим». Я пошел, мне там понравилось, и я остался.

- Почему Вы выбрали именно китайский язык?

- Когда я поступал, с Китаем была почти что война. Я собирался воевать. Одновременно с этим мне дали почитать китайские стихи. Я настолько удивился, подумал: с кем это мы собираемся воевать? Из этого странного сочетания несочетаемых вещей что-то и родилось.

Кстати в своих книгах я обожаю использовать сочетание несочетаемого. Например, то, что я называю своим жанром -  «шпионский роман о любви». По идее это почти невозможно, но если сделать, то получается очень интересно.

- В ИСАА Вы учились в исторической группе. А что Вы изучали в Наньянском университете в Сингапуре?

- Историю Китая. Там было множество хороших книг, которых в Москве найти было нельзя. Изучали мы там, конечно, и язык, но я в этом университете написал диплом по истории китайской революции, который, кстати, мне совершенно неожиданно пригодился для моего предыдущего романа «Амалия и генералиссимус».

В Сингапуре я понял, что китайцы есть не только в Китае, что есть прекрасные места на свете, где тоже всё китайское, и там можно работать. В последующие годы так и произошло.

- Скажите, пожалуйста, у Вас был культурный шок, когда Вы первый раз приехали в Азию? Ведь это абсолютно другая культура, абсолютно другой менталитет у людей.

- Естественно. Тем более из Советского Союза туда приехать. Это было настолько хорошо. Я чувствовал себя там человеком, настолько свободно, приятно и весело мне было. Жаль, что в сегодняшнем Сингапуре атмосфера несколько другая.

- Было ли что-нибудь, что вызвало у Вас негативные эмоции?

- Вообще ничего. Ни малейших. Я с тех пор получаю громадное  удовольствие  от азиатской некоторой не то что дикости, но бедности.  Она тоже очаровательна и она совершенно не опасна. Например, я по Индии гуляю свободно. И когда я вижу людей, которые там поминутно вытирают руки салфеточкой, у меня поднимается дикий смех. Это же просто несчастные идиоты!

-  Как и когда Вы начали заниматься литературным творчеством? Когда Вы поняли, что не надо ограничиваться лишь статьями или обзорами?

- Писал я что-то, скажем условно, художественное еще в школе. Я всегда что-то писал. У меня было несколько рассказов еще под фамилией Косырев, из них что-то даже было напечатано. Время, конечно, было страшное, но что-то все равно можно было напечатать. И даже был роман. Сейчас я понимаю, что тогда его напечатать было бы хорошо, в наше время – уже никто не поймет. Так что то, что я стал писателем – это совершенно не неожиданно.

- Первые две ваши книги – это книги о Китае VIII века и арабском халифате той же эпохи. Почему Вы выбрали именно VIII век, а не наше время?

- Как и все остальное в жизни, выбрал я это случайно. У меня еще в детстве мелькали в голове сцены из истории падения Танской империи, которая описана в моей первой книге «Любимая мартышка дома Тан». А потом я побывал в Китае и  увидел там статуэтки Танской династии. Очень интересный жанр: чуть не живые человечки, караванщики. Потом я себе представил, кем они могли быть, что делать, и дальше мысль, как говорится, пошла.

- Почему в Вашем «средневековом цикле» главный герой именно уроженец Самарканда, а не какой-то китайской области или города?

- Мне был нужен человек-космополит, находящийся в середине мира, который может достаточно спокойно воспринимать, и с любовью, и в то же время достаточно критично – весь мир целиком. Серединой цивилизацией тогда по географии был Самарканд. Эдакий центр цветка. Южнее был Афганистан и то, что сейчас называется Индией. Тогда это была не одна страна, а много. На севере Великая степь. На Востоке был Китай, тогдашняя сверхдержава. На Западе был Арабский халифат, который пожирал все остальные государства, включая Второй Рим – Византию. А в центре был Самарканд.

Тогдашние самаркандцы были немного другие, они действительно держали на себе всю торговлю. Они были караванщиками и передвигались по всему миру, хорошо его знали. Поэтому Нанидат и самаркандец.

У меня, собственно, Амалия из книг «Амалия и Белое видение» и «Амалия и генералиссимус» тоже человек посерединке. Она одновременно европейка (португалка) и азиатка. Но при этом человек блестяще образованный, стоящий выше многих других. Это идеальная позиция, чтобы мир наблюдать и мир описывать.

- Нанидат Маниах – это вымышленный герой?

- Вообще Маниах это очень известная фамилия. Но я придал известному историческому персонажу праправнука. Вполне такая ситуация могла быть реальна, хотя в VIII веке такое не зафиксировано. Там, правда, много чего не зафиксировано. Ведь это был век пожаров, взятия городов, многое сжигалось, уничтожалось.

- В романе «Любимый жеребенок дома Маниахов» присутствуют три женских персонажа: Анна, Зои и Даниэлида. Скажите, пожалуйста, есть ли прототипы у этих героинь? Насколько известно, одну из Ваших дочерей зовут именно Анна.

- Эту героиню я в чистом виде списал с Анны. Она по этому поводу даже не смутилась. Очень редкий для меня случай, когда я беру какого-то живого человека и его перетаскиваю в книгу целиком. Это второй случай всего-навсего.

Остальные же придуманы. Я думаю, что после того, как я сам побывал женщиной в двух книгах, романах про Амалию, придумать для меня еще одну женщину не так уж и сложно.

- В этом романе действие происходит в Византии. Вам, знатоку Китая, Азии, сложно было описывать Византию?

- Очень легко и очень сложно. Я там писал в послесловии, что я попал в «темный век», записи о котором были уничтожены. Поэтому в этом случае можно было изобретать достаточно многое. Хотя вообще для меня это был настоящий детектив, расследование. Я пытался понять, что же там произошло, почему эта империя вообще уцелела, что было с людьми, каким образом они выжили, спасли себя и страну. Здесь была та самая доза загадки, которая требовалась. Я мог строить гипотезы – в живых картинках. А когда про эпоху многое известно, ее описывать уже скучно, повторяешься.

Портрет императора Константина я воспроизвел буквально по монете, на которой была его длинная вытянутая физиономия, и по крошечным упоминаниям о нем его врагов. Они описывали его характер и его особую нервность. Когда я себе стал представлять ситуацию, в которой император оказался – когда армии нет, населения нет, и можно выехать только на факторе времени и на расколе в лагере врагов… Это был вообще удивительный человек, одиннадцать военных кампаний и ни одного поражения. Даже Суворов с ним сравниться не может. Хотя, кстати говоря, я в итоге подумал-подумал и придал этому императору некоторые черты Суворова.

В общем, эта книга – нечто среднее между поиском, догадкой и реальной историей. Но реальных историй и деталей у меня, конечно, множество. Тем более, что в сегодняшнем Стамбуле можно увидеть массу оставшегося от Византийской империи: камень – он того же цвета, растения те же, здания, в том числе простые здания. Турки особо ничего не меняли, они просто все взяли себе. Архитектура та же, не считая минаретов. Еда та же. Эта империя настолько была сильна, что она дала часть себя болгарам, русским, туркам, про греков говорить нечего, византийцы греки и есть. Это все и осталось.

- Скажите, пожалуйста, а тот же Константинополь, ту же Святую Софию Вы описывали только по книгам или все-таки атмосфера Стамбула влияла на описание?

- Описывал я все-таки по книгам. Описаний той Софии, которой сейчас нет, какой она была, когда была настоящей церковью, очень много. Я почитал эти описания, подумал, и сделал совершенно свое, отдельное. Потому что колонны, сорта мрамора – они могут быть и сегодня, они остались. А вот ощущение человека другой религии, попавшего туда, звук хора – это нужно было себе представить. Такой звук я услышал, когда слышал Requiem Сальери под сводами храма. Это, кстати, уникальное произведение. Как ни печально, Requiem Моцарта слабее.

С описанием въезда в Константинополь было проще. Как мой герой туда въезжал через эти ворота – это и сейчас можно проделать и можно себе представить.

Вдобавок у них там продаются картины – реконструкции того, каким Константинополь был раньше описываемых событий, при Юстиниане. При Константине V он был немного загрустившим, заросшим виноградом. Но общая картина города, колонны, купола -можно себе представить. К тому же очень многое осталось в Риме. Константинополь – это второй Рим, когда из Рима перетащили все, что только можно: статуи, колонны, виллы сенаторов. Рим, который разрушался варварами, аккуратненько переехал на Восток. Поэтому когда бываешь в Риме, можно себе примерно представить, что было в Константинополе.

-  Перед тем, как написать книгу про Амалию, Вы были в Малайзии. А перед тем, как написать «Любимый жеребенок дома Маниахов», Вы были в Стамбуле?

-  Был, конечно. Я Стамбул знаю очень хорошо, могу пройти его закрытыми глазами. Все там улицы описаны с натуры полностью, другое дело, что самая замечательная, первая часть книги происходит непонятно где в лесах, на границе, между мирами. Вот это я, естественно, придумывал, хотя тоже вспоминал некоторые места в той же самой Турции. Это, конечно, получился совершенно сказочный мир, абсолютно никакой и нигде. Этим он приятен. А с другой стороны, если я сразу бы взял и описал Константинополь, было бы неинтересно. Я постарался сделать так, чтобы город упоминался там много-много раз и чтобы читателю  хотелось туда, наконец, въехать. В итоге он это и сделал в третьей части.

- Кроме Малайзии у Вас есть еще любимые страны?

- Таиланд, конечно. Это почти как Малайзия, но немножко по-другому. Потрясающая страна Индия. Есть такие страны, которые можно любить, если они маленькие и пушистые. Малайзия такая. Там очень мало чего-то неприятного можно найти. Индия -  это совершенно чудовищный, грандиозный мир: там есть всего сколько угодно. И ужасы, и радости, и нищета, и богатство, и удовольствия. Я знаю массу людей, в том числе и русских, которые, когда там были в первый раз, ужаснулись. Приехали снова – удивились. А приехав в третий раз, там остались и живут, как бедные индийцы, и ничего другого не хотят.

Китай примерно такой же, хотя, конечно, в несколько раз богаче Индии, хотя беднее, допустим, Малайзии. Тоже такая смесь 50/50. Поэтому очень трудно сказать про всю страну. Есть в Китае потрясающие места такие, как Ханчжоу, например, есть совершенно чудовищные, на Севере, который поближе к нам. Вообще говоря, там, где Азия, мне везде хорошо. В любой Азии.

- Малайзию можно назвать соединением Востока и Запада? А к остальным странам это тоже относится?

- Да, причем очень таким удачным соединением, в нужной пропорции. Что касается остальных стран – Азия вообще очень космополитична. Она с удовольствием принимает другие культуры. И потом азиатских культур вообще-то много. Единая Азия – это фикция. Это было изобретение неграмотных европейцев, которые считали, что все, что к Востоку от Константинополя, это такая зловредно-враждебная территория. На самом деле между Индией и Китаем вообще нет ничего общего, это совершенно разные Азии.

- Читая Ваши романы, можно понять, что Вы являетесь истинным гурманом. Это действительно так? И какая ваша любимая кухня?

-  Да, я люблю есть, готовить. Отдыхает голова. Глаза отдыхают. Когда стоишь за плитой, там тепло, хорошо и вкусно. В голову приходят хорошие мысли.

Для меня праздник – это индийская кухня. Хотя праздник не может быть каждый день. Но… когда я бываю в Индии, я ем эту еду постоянно, ежедневно и совершенно не устаю. Повседневная для меня – это китайская кухня. Хотя и многие другие тоже.
Когда я писал книгу про Маниаха в Константинополе, то я увлекся кухней греческой, средиземноморской. Кое-что сам готовил и изучал.

- Какие блюда из азиатской кухни (китайской, индийской) стоит попробовать каждому?

-  Из китайской еды стоит попробовать что-то южное: какие-нибудь интересные вещи с моллюсками. Из индийской – это, как ни странно, хлеб и все, что они с ним вытворяют. Там, например, нет «вообще хлеба». У них сортов 50-60 хлеба.

- К этой книге, «Любимый жеребенок дома Маниахов», и ко всем остальным есть диски с музыкой. Что это за музыка?

- Где Амалия – это джаз. В последней книге фигурируют разные греки, естественно. Например, такой Крис Сфирис. Это американский грек, гитарист и немножко пианист. Его вещи в общем-то всем известны, их очень часто используют в качестве заставок на телевидении. И афинянка Мандо. И иранка из Америки Азам Али. И другие.

- Ваши книги – это своего рода учебники по истории. Скажите, пожалуйста, не было ли у Вас желания пойти преподавать?

- Да, желание было. Более того, я это постоянно делаю, хотя читаю лекции преимущественно про современную дипломатию, современную политику.

Но профессия историка очень сильно отличается от того, что я делаю в книгах. Я однажды читал лекцию в Институте востоковедения как раз на эту тему: в чем отличие историка от человека, пишущего романы. Историк это такой милиционер, он выясняет факты, если чего-то не было, он должен сказать, что этого не было. Романист начинает свою работу там, где историк заканчивает. С того, что не было – вдобавок для романиста страшно интересно, если это цепляет эмоции человека. Историк работает с фактами, а романист работает с эмоциями, чувствами. Этим он интересен. Благодаря тому он создает параллельную реальность, которая позволяет человеку почувствовать дух истории и заняться ей всерьез. А куда его потом понесет, в реальность или в сказку истории – это уже его дело, главное, чтобы было приятно.

-  Как вы относитесь к современной литературе вообще и к эдаким авторам-«однодневкам» в частности?

- Нужно осознавать трезво, что мы находимся в совершенно кошмарной эпохе для культуры, когда число умных людей, способных читать книги, сужается на глазах. В России, я имею в виду. Почти нет людей нового поколения, которые пишут без ошибок.

Сейчас, когда читаешь писателей, которые пишут для миллионной аудитории и ею потребляются, то понимаешь, что эпоха изменилась, что что-то с нами очень плохое от этого все-таки произойдет. Это, действительно, страшно, когда видишь очередной роман, который вышел тиражом десять миллионов, в котором нет ни одного нормального героя, нет ни одного описания, даже внешности, ни пейзажа. Автора хватает только на то, чтобы утащить читателя в довольно странный сюжет. И на этом автор получает миллионы долларов. Нет, не завидно. Лучше я буду как-то еще зарабатывать.

- Есть ли среди современных авторов те, кто Вам нравится?

-  Мне очень нравится Чайна Мьевиль. Это совершенно шизоидный панк и фантаст, пишущий очень странные книги ужасов, такое фэнтези. Хотя в принципе он фантазирует про свой любимый Лондон. Я совершенно «тащусь» от Салмана Рушди, которого я считаю лучшим писателем современности.

- Читали ли Вы модных сегодня Бегбедера, Уэльбека и такую писательницу, как Саган?

- Да. Уэльбека и Бегбедера я очень уважаю, но считаю можно сделать еще лучше. Если не быть таким мрачным. Саган я читал, на французском. И это безумно красиво и до странности просто. У нее  я учился еле заметной музыке фразы и музыке построения книги. Девушка молодец. Только жаль, что она писала всю жизнь почти одинаковые вещи. Видимо, она поняла, что это она может – и побоялась двинуться дальше. Было страшно меняться. Но с другой стороны женщина имеет право отсидеться в теплом доме и никуда не стремиться.

- В Ваших книгах действие происходило в VIII и XX веке. Думали ли Вы о создании романа, где бы все случилось в каком-нибудь другом веке?

Думал. Я думал о том, что нужно учиться у «Битлз», у которых с какого-то момента не было ни одного похожего диска. Это в принципе страшно, но еще страшнее, когда получаются одинаковые романы. Поэтому у меня все книги разные, хотя бы по духу. И вот сейчас я подумал, что пора сделать нечто совершенно неожиданное, очень рискованное, но… наверное, делать надо всё равно. Про какой век – не скажу.

Мария Чернявская,
интернет-магазин SetBook



товаров нет
Facebook   Twitter   VKontakte

Каталог товаров